Главная » Россия » «Ей пришлось украсть телефон, это был последний шанс сбежать». Как Давид Истеев и «Российская ЛГБТ-сеть» эвакуируют геев из Чечни

«Ей пришлось украсть телефон, это был последний шанс сбежать». Как Давид Истеев и «Российская ЛГБТ-сеть» эвакуируют геев из Чечни


Добавлено: 22 фев 2020 в 08:48, Категория: Россия
«Ей пришлось украсть телефон, это был последний шанс сбежать». Как Давид Истеев и «Российская ЛГБТ-сеть» эвакуируют геев из Чечни

26 января в США состоялась премьера фильма Дэвида Франца “Добро пожаловать в Чечню” (Welcome to Chechnya) о работе правозащитников, которые занимаются эвакуацией представителей ЛГБТ-сообщества из республики. Сотрудник «Российской ЛГБТ-сети» Давид Истеев дал свое первое интервью The Insider и рассказал, как геев и лесбиянок в Чечне засовывают в психбольницы, как организована эвакуация представителей сексуальных меньшинств и что ему самому помогает избежать нервного срыва.

Раньше я занимался журналистикой и работал на телевидении в Москве. Делал на разных каналах медицинские и развлекательные шоу. И вообще был очень далеким от активизма человеком. Был даже период, когда я работал в Госдуме — в видеослужбе "Единой России". Никто из нас не состоял в партии, мы были просто телевизионщиками, которые делали для них видео. Я никогда не скрывал своей позиции по поводу ЛГБТ и никогда не сталкивался с агрессией от тех людей, которые принимают гомофобные законы. Это, конечно, абсолютное лицемерие — они все со мной общались прекрасно, мы пили коньяк вместе и обсуждали геев. И я никогда не сталкивался даже с намеком на дискриминацию, возможно именно поэтому у меня не было потребности в поддержке от сообщества.


 В «Единой России» все со мной прекрасно общались, мы пили коньяк и обсуждали геев

А потом я устал от «телика», плюнул на всё. Приехал в Питер, занимался своим хостелом. Была куча времени, и меня позвали в «Российскую ЛГБТ-сеть», руководитель которой уехал в Чехию писать книгу, нужны были люди. Случился Форум ЛГБТ-активистов, я занимался его организацией. А потом форум закончился, глобальное событие прошло и появилось ощущение пустоты, было непонятно, чем заниматься. И тут случается Чечня. И всё. В сообществе активистов можно чувствовать себя более открытым, чем где-то в другом мире. Особенно в отличие от федеральных каналов. Но я не жалею, что работал на государственном ТВ, это тоже опыт. Я знаю эту структуру изнутри, и это сильно помогает в защите прав ЛГБТ. Хотя если бы я вернулся в прошлое, я бы, конечно, не согласился работать на людей, с которыми, по сути, я сегодня веду противостояние.

О фильме «Добро пожаловать в Чечню»

Дэвид Франц узнал о том, что мы эвакуируем геев из Чечни, от Маши Гессен, и пришел в шелтер к Ольге, начал что-то снимать, но о съемке мы узнали постфактум. Мы не хотели, чтобы этот фильм снимался. Но поскольку я сам журналист, я понимаю, что если ты закрываешь журналисту одни двери, он найдет возможность зайти через другие, что собственно и происходило. Если мы просто говорим: “нет”, то они найдут способ это снять и мы даже не будем знать, что они снимают. Поэтому мы договорились с Дэвидом, что будем контролировать все, что происходит на площадке и сможем вносить корректировки в плане безопасности.

В фильме есть сцены, как наш подопечный порезал себе вены и его откачивали. Есть моменты, как они готовятся к отправке в Канаду. Есть эпизод эвакуации девушки из Чечни, сам процесс и чем это закончилось — она уехала обратно в Чечню. Таких случаев в моей работе было несколько, когда люди принимают решение, что семья выше, чем свои собственные желания. И возвращаются. Эта девушка в какой-то момент связалась с родственниками и под давлением, под плач чеченской мамы, решила для себя, что она вернется.

В фильме показана вся история Максима Лапунова, который стал первым геем, открыто заявившим, что подвергался пыткам в секретной чеченской тюрьме из-за своей сексуальной ориентации. Как он попал в тюрьму, как приехала семья, как он принял решение о том, что он будет открыто, не анонимно подавать заявление о пытках. Первый раз, когда Максим смотрел фильм с семьей всем было весело, все говорили: «Какой классный фильм!». А спустя неделю, когда мы все разъехались, Максима накрыло. Он сам связывает это с фильмом. На премьере Максим был на валидоле.

Но Максим никогда не жалел о том, что в итоге подал заявление о похищении и пытках, насколько я знаю. Он не чеченец, у него менталитет немножко другой. Он не боится некого мифического Кадырова и всей его псарни. У него есть какое-то понимание, что если нарушен закон, то надо защищать свои права. У него нет семьи в Чечне, за которую надо бояться. Есть факторы, которые для него немного облегчают эту ситуацию. И, конечно, он очень сильный человек. Ему было нелегко принять это решение и убедить в этом решении всю свою семью. Тем более он не встретил от них однозначной поддержки сразу. Он испытывал на себе их агрессию.  И семью тоже можно понять. Их сорвали с места, увезли. И, конечно, там были и ссоры и обиды, мол, все из-за тебя. Он это выдержал.

По поводу того, каким должен быть конец были целые дебаты. Всем очень хотелось какого-то хеппи-энда. Все они уехали за границу, жизнь наладилась и все живут счастливо, но в какой-то момент от этой идеи отказались. Нет там хеппи-энда. Там вообще нет конца. Фильм заканчивается моей фразой: “Если не убьют, значит победим”. Все продолжается. Мы будем работать дальше, сколько сможем.

О представителях ЛГБТ в Чечне

Мы вывезли из Чечни около двухсот представителей ЛГБТ и 136 человек вывезли из России. У геев в Чечне принцип зажатости: я должен быть таким и никаким другим, неважно, кто я такой на самом деле. Я вроде как гомосексуал, но все остальное тоже при мне — сексизм, отрицание значимости женщины. Она как есть для всех остальных чеченцев человек второго сорта, так и для них. Мне в этом проекте всегда очень жалко бедных чеченских жен, которые часто даже не знают, почему они бегут из Чечни, не знают, что с ними будет дальше. Они просто молча идут за своими мужьями и все, ничего не спрашивая.


Жалко бедных чеченских жен, которые часто даже не знают, почему они бегут из Чечни

Женщинам ЛГБТ (лесбиянки, бисексуальные и трансгендерные) сложнее помогать. В Чечне женщины не могут просто так уехать. Поэтому обычно мы организуем побег ночью, когда все спят, либо когда никого из родственников нет дома. Парень всегда может сам выехать и долгое время говорить родственникам, что он где-то в Москве работает, и его никто трогать не будет. Но вот если ты забрал чеченскую девушку, то жди трэш. Ее сразу объявляют в федеральный розыск, отказываются снимать с этого розыска. Пофиг, что она совершеннолетняя, она же женщина, она не может сама решить вдруг, что она хочет другой жизни. Это всегда бодание с полицией, это всегда повышенные риски.

[/b]При этом девушки более приспособлены к жизни. Они четко понимают, как устроена их система, они ясно понимают, чего они хотят. У них всегда есть конкретный план в голове, как они будут действовать, понимание своего будущего. Они гораздо менее инфантильны, чем пацаны, осознают , что отвечают сами за себя. Они быстрее социализируются, быстрее находят себя за границей.

Средний срок социализации беженца в другой стране — два года. В нашей ситуации, я бы сказал, что это требует гораздо больше времени. Потому что жизнь людей осложнена не только переездом, но и психотравмой, для преодоления которой требуется очень много времени.  Поэтому легче миграция дается тем, кто не проходил пытки, кто успел сбежать заранее. Поэтому, к сожалению, тех у кого все хорошо сейчас — меньшинство, остальные пока в раздрае. Но это процесс, и он идет и я его наблюдаю. Просто у кого-то медленнее, у кого-то быстрее. Тут тоже зависит многое от самих людей еще и от той степени, в которой они пострадали.

Я работаю много с пострадавшими людьми. И для меня единственное достижение, когда я вижу этих людей два года спустя и понимаю, что это совершенно другие люди. Раньше это был такой запуганный мальчик, который кричал, что всего боится. Но страх потихоньку исчезает. И они становятся более открытыми, начинают думать о том, что они имеют право и на то и на это… Приходит мысль: "А почему я должен бояться?"  И если мы дали кому-то возможность жить совершенно другой жизнью и человек этой возможностью воспользовался — это очень радует.

[b]О спасенной чеченской девушке

В ноябре 2018-го нам на почту написала Аминат Лорсанова из Чечни, пожаловалась, что ее лечат серьезными препаратами от шизофрении из-за отказа от ислама и бисексуальности. Мы решили, что забираем ее, купили билет. Договорились, что она на такси доедет до Минеральных Вод и оттуда полетит в Москву. Потом она перестала отвечать на звонки, и в назначенный час, когда наш сотрудник ждал ее в московском аэропорту, не прилетела.

Оказалось, что девушка была на особом контроле в полиции после того, как написала заявление на муллу, который ее избил. Поэтому как только я купил билет на ее паспортные данные, полиция об этом тут же узнала. Полицейские заставили родителей написать заявление на розыск. На основании этого заявления транспортная полиция в Минводах задержала ее в аэропорту, ничего не объясняя, и продержала, пока за ней не приехал отец.

В полиции ей предъявили переписки в фем- и ЛГБТ-группах «В контакте». Сказали, что она опасна для общества, психованная, больная и велели родителям запереть ее дома. В декабре родители договорились с врачом из Москвы о приеме, чтобы подтвердить у Аминат диагноз «шизофрения». После приема врача отец сказал ей, что если она еще раз хоть кому-нибудь слово скажет, то больше не проснется. После этих слов Аминат решила бежать второй раз. У нее уже не было ни документов, ни денег, ни телефона. Она пошла на улицу и стала просить у прохожих телефон, чтобы связаться со мной. Я был недоступен, а когда стал перезванивать, оказалось, что на остановке в Балашихе металась девушка и просила телефон, чтобы позвонить, и больше ее никто не видел. Аминат вернулась к родителям. В тот же вечер отец Аминат прислал мне скрин результатов ее обследования в клинике, где было написан диагноз и список препаратов, которые ей выписали. Отец говорил: девочка больная, а вы пытаетесь ее украсть.


В полиции сказали, что Аминат опасна для общества, психованная, больная и велели родителям запереть ее дома

С декабря 2018-го она на связь не выходила, а поиски в такой ситуации могут навредить человеку еще больше. В конце марта 2019-го Аминат позвонила и рассказала, что все это время ее держали в психоневрологическом диспансере взаперти, кололи препараты. Телефон она украла у тетки, и это ее последний шанс сбежать.

Дальше начался детектив: Аминат выехала из Чечни на такси, на посту в Моздоке начали проверять документы, которых не было. Я прислал на телефон таксиста фото ее паспорта. Это был огромный риск. На следующий день ее объявили в розыск, таксиста задержали. Чеченская полиция была поднята на уши. Владикавказ был поднят на уши. Они выяснили, на какой заправке, она вышла. У них было видео с камер, они установили, кто я такой, начались угрозы. Я открестился, у них не было доказательств и через какое-то время от меня отстали.

Аминат в это время во Владикавказе пряталась в подвале гаража и там же написала заявление о том, чтобы ее эвакуировали, чтобы у нас были основания это сделать. Прилетел наш человек и забрал ее, они четверо суток ехали до Москвы, меняя машины. Ехали только днем, потому что ночью всегда останавливают для проверки. Из Владикавказа они доехали до Ставрополя, потом до Волгограда, оттуда в Москву и затем в Петербург. Через девушку, которая сопровождала Аминат и засветила документы, вычислили квартиру нашего сотрудника в Питере, 17 мая туда ворвались люди вместе с матерью Аминат и ее дядей-полицейским. Сотруднику угрожали, перевернули квартиру. Забрали телефон, в нем нашли мой номер. Сказали передать, что меня тоже грохнут. После этого мы вывезли сотрудника из России, и он, и я подавали заявления по факту угроз. Мы не получили никакого ответа от полиции.

Аминат какое-то время еще находилась в Питере, мы регулярно меняли ее местоположение. Потом мы на машине отвезли ее в другой город, сводили к психиатру, который подтвердил, что шизофрении у нее нет. В базе паспортного стола выяснилось, что у нее есть готовый паспорт, который отказались выдавать по приказу отца, у которого были связи в полиции. Мы наняли адвоката, который старался выбить паспорт из Чечни. Нам поставили условие, что мы получим паспорт только пройдя опрос у сотрудника полиции Чеченской республики. Мы приехали в РОВД с охраной, адвокатом и журналистом “Новой газеты” на случай, если они попробуют организовать похищение. У РОВД стояла мама Аминат. Она вела себя очень мило, предложила свозить дочь в ресторан, красиво одеть, украшения купить, принесла ее паспорт, все ее документы, банковские карты. Аминат вела себя довольно агрессивно, не хотела с ней общаться, отталкивала. Все это время из-за угла дома за нами наблюдали. Аминат прошла опрос, получила документы, написала заявление, чтобы ее сняли с розыска. Через неделю мы прошли интервью в посольстве и в октябре она уехала из России.

Сейчас она живет самостоятельно, собирается получить профессию и выстроить жизнь по-новому. Гуляет, общается, ходит на свидания. Пытается научиться жить свободно. Родственники давят на адвоката, требуют, чтобы Аминат забрала заявление и перестала выступать в СМИ. Но она слишком зла на людей, которые причинили ей столько боли. 20 января мы подали жалобу в прокуратуру на действия полиции. Месяц спустя у нас нет никакого ответа ни от Следственного комитета, ни от прокуратуры. Зато в пресс-службе Кадырова заявили, что все это наговоры и девочка вообще не чеченка и никакого отношения к Чечне не имеет. Аминат из-за этого очень плакала, потому что она родилась и выросла в Чечне.

О Чечне

Чечня — это Средневековье. Регион, где каждый человек запуган настолько, что сам уже не понимает, как ему жить и думать. И это не зависит от сексуальной ориентации. Тебя забрать могут за все что угодно. Поэтому там страшно жить. Чем дольше Кадыров у власти, тем больше страх парализует людей. Они как зомбированные становятся. У них уже нет никакой своей оценки происходящего. Она может быть где-то есть внутри, но они показать этого никак не могут. Потому что, если ты где-то спалишься, то тебя — хоп! — и заберут. Это какое-то время сталинских репрессий. Когда ты можешь поговорить только где-то на кухне с людьми, которым точно доверяешь.


Чем дольше Кадыров у власти, тем больше страх парализует людей в Чечне

Теоретически можно сказать, что если там сменится власть, и в России в целом сменится власть, которая по другому будет смотреть на этот регион, поймет, что мнимая борьба с терроризмом не должна развязывать руки для всего остального… Тогда да, наверное, в Чечне что-то изменится. Но она все равно будет всегда горячей точкой на карте России, которая в любой момент может взорваться.

Там тотальная исламизация, там нет какой-то направленности в сторону России. У меня есть два телефона. В одном телефоне у меня паблики официальной чеченской  власти, а в другом — набор случайных чеченцев, которые ведут соцсети. Я вижу ощутимую разницу. Официальные паблики говорят «мы с Россией!», «Мы — едины!», «Путин — наш лидер!». При этом я вижу, как нарастает желание чеченского народа отделиться от России, создать свое унитарное государство и больше никогда с Россией не встречаться. И я не вижу там никакого желания жить с Российской Федерацией, жить по законам России.

За свою жизнь я видел Кадырова три раза, вживую. И два раза жал ему руку. Я бы не стал ему ничего говорить. Я к нему испытываю стойкое отвращение. Это даже не ненависть. Ненависть — это слишком сильное чувство, которое не  должно его касаться. Мне хочется, чтобы его просто не было. Кадырова ненавидят в Чечне — это да. Большинство уже. Думаю, Путина, безусловно, обвиняют за произвол, который творит Кадыров. Просто потому что он президент страны. У него есть власть снять человека с региона или не снять. Если Кадыров там сидит, значит он там нужен. И сам от оттуда не уйдет. Я думаю, какая-то революция в определенный момент там случится. Есть кланы в Чечне, которые имеют вес, чтобы встать вместо Кадырова и помочь ему уйти. Более того, я уверен, что как бы они там не орали про братьев, свергнут Кадырова его же соратники.  

О реакции общества

В Чечне преследуют многих, но история с ЛГБТ вызвала самый большой резонанс. Это вполне закономерный хайп, потому что никто из других групп не говорил публично о массовых задержаниях, о массовых убийствах. У них не было такой тотальной информационной поддержки, которую получило ЛГБТ-сообщество. Если бы была организация, которая поддерживает наркоманов и которая выступила бы в поддержку тех, кто употребляет ту же «Лирику», за что так же сажают в тюрьмы, убивают... То может быть и это имело бы поддержку. 

Я бы поделил здесь людей на две группы. Есть люди, которые действительно поддержали, делая какие-то реальные дела: передавали посылки, вещи и так далее. Как только фильм показали в Штатах, Максиму Лапунову буквально стали давать деньги наличными, зная, в какой ситуации он находится. А есть люди, которые на этой теме хайпанули и сделали себе отличный кейс для отъезда. Очень просто же выйти с плакатом: «Спасите чеченских геев!», а потом сказать, что тебя угнетают, порабощают, преследует полиция — и потом свалить из России. 

Хотелось бы больше поддержки. На всех адвокационных мероприятиях, которые посвящены Чечне всегда присутствует очень много стран, но очень мало стран реально отказывает какую-то поддержку. Но даже они не готовы поддерживать открыто ЛГБТ-беженцев из России и говорить, что они участвуют в их спасении. Есть ситуации, когда мы работаем с посольствами практически подпольно. Они боятся поссориться с Путиным. Были же ситуации, сейчас не будем называть конкретные страны, когда, с одной стороны, высказывают открытую поддержку ЛГБТ-сообществу, а с другой стороны, ничего не говорят Путину об этом на официальных встречах и заминают эту ситуацию. И зачастую не хотят принимать беженцев из Чечни. Я надеюсь, что если мы покажем этот фильм посольствам, они увидят, в каком реально положении находятся люди, которые к нам поступают. 


Некоторые страны высказывают открытую поддержку ЛГБТ-сообществу, но беженцев из Чечни принимать не хотят

О себе

Я сам очень боюсь, что мне придется эмигрировать. Не хочу этого. Сейчас ЛГБТ-сообщество довольно сильно и есть много союзников, которые помогают. И есть возможность отстаивать свои права и минимизировать свои риски... У меня нет страха. Я не боюсь каких-то там угроз. Для меня странно бежать из-за какого-то потенциального страха. Потенциально тебе завтра кирпич может на голову упасть и все.

Сначала я, конечно, избегал публичности, это была часть мер безопасности на этапе запуска нашего проекта “Добро пожаловать в Чечню”. Я не мог давать комментарии, потому что это могло влиять на мою работу. Сейчас мы уже перешли в ту стадию, когда публичность, напротив, становится залогом безопасности. Когда я начал сниматься в этом фильме, подписал бумаги о том, чтобы мое лицо закрыли. Я принял решение открыть его в апреле 2019-го, о чем сообщил режиссеру фильма. Несмотря на то, что все говорили, что это невозможно, Дэвид Франц хотел не просто закрыть лица квадратиками, зайчиками и мишками, а найти лица реальных людей и “посадить” их на лица героев, чтобы было видно эмоции людей, хотя бы в каком-то процентном соотношении. Учитывая, что мы в этом фильме с Ольгой Барановой ведем линию рассказчиков, я понял, что мое лицо должно быть открытым.

Помогать людям сложно. Я уже выгорел  раз сто. Уже гореть нечему. Пошел бы я на это, если бы понимал, чем это дальше обернется? Вряд ли. Моя работа слишком многое у меня забрала. Но я не считаю себя несчастным человеком. Я, наверное, на что-то в этой жизни смог повлиять. Мне всегда было очень важно не прожить жизнь зря, принести какую-то пользу другим. И наверное, минимальную пользу я кому-то принес.

Сейчас, конечно, стараюсь ставить границы. Я пошел в спортзал, чтобы куда-то свою агрессию переносить. Потому что у меня был период, когда я перебил в доме все. Я поломал двери ударом кулака. Спал на полу, на балконе потому что у меня настолько зашкаливала нервная система, я не мог с этим справиться. Я стал нервным, я ору часто. Мне кажется, я миллион раз собирался уходить, но есть чувство ответственности. Бывают периоды, когда я просто ни с кем не разговариваю. Бывают моменты, когда я наоборот говорю с теми, кто уже уехал. И я им как-то помогаю, и они мне помогают. Я практически 24/7 в этом во всем. Не бывает такого, что я выключил «Чечню». За три года у меня не было ни одного случая, чтобы я ушел в отпуск и выключил телефон. И есть потребность в каком-то логическом финале. Потому что мы столько приложили усилий, чтобы доказать вину хотя бы одного человека, далеко не самого главного в этой цепочке. Если хотя бы один из них сядет — это уже победа.

Записал Кирилл Федоров 



Загрузка...

Добавлено: 22 фев 2020 в 08:48
По материалам: theins

Добавить комментарий
Ваше Имя:
Ваш E-Mail: